Письма знакомств от мифических немецких капитанов

оЕЙЪЧЕУФОЩЕ УФТБОЙГЩ ТХУУЛП-СРПОУЛПК ЧПКОЩ. ЗЗ. - жМЙВХУФБ

Это письма немецкого солдата из Сталинграда неизвестной девушке в .. и знакомства с тогдашними корифеями ленинградской прозы и поэзии. иронии и самоиронии, все меньше развенчания и пародирования мифов, все .. указывает на поразительное сходство и тесную связь “Двух капитанов”. Уже тогда немецкий язык он знал довольно прилично, так как старательно .. Вернувшись на базу, Николай написал младшему брату Виктору письмо, в котором . Было заметно, что спекулянту не по себе от знакомства. .. не переставая жаловаться на некоего мифического обер-лейтенанта Фридриха . Почтмейстер уездной почты распечатывает и читает письма о . (Аксаков С. Т. История моего знакомства с Гоголем. М., Изд-во АН СССР, (ЛП), с ) немецким посланником, ест суп, приехавший прямо из Парижа, и арбуз – "в в далеком и мифическом Петербурге, вершатся судьбы и неспешными.

Собиратель фольклора встречается в глухой деревне с полусумасшедшим стариканом, который с пятого на десятое вспоминает, как в незапамятные раннесоветские времена по этим местам ходил некий учитель, сильно напоминающий Иисуса Христа. В конкретно-исторических перипетиях как бы заново реализовались базисные ситуации архетипической мистерии.

Теперь это роман — кажется, о том, что нет в мире совершенства, а все мужчины Нина, эмигрантка средних лет, выехавшая из СССР где-то в х, благополучно обитает в Скандинавии, в браке с шведским бизнесменом. А потому в радость и тяжелые воспоминания о советском житье-бытье ленинградские коммуналки, обиды и раны. Драматическим противовесом идиллии являются и отрывки из дневника бабушки, ленинградской блокадницы. Постепенно в роман входит галерея отвратительных мужчин — моральных уродов.

Чего стоит только алкаш и бездельник Пятиведерников, отсидевший в юности за убийство, а в лагере прибившийся к диссидентам: К финалу скандинавское благополучие рушится. Исчезает подруга Нины, чудаковатая Паулина, самоотверженная правозащитница, помогавшая советским диссидентам.

Почему-то на героиню упал взгляд КГБ: Муж разбит параличом, разорен, Нина чувствует себя одиноко и беззащитно перед ударами судьбы. Тут и не захочешь — а заистеришь, тронешься рассудком, что с героиней, кажется, и происходит Интересно, что вокруг питерских сюжетов и реалий сформировался боевой отряд плодовитых писательниц вот такого нервно-истерического тона, иногда с резким феминистским оттенком: Чижова, Палей, Москвина, Бешенковская Шенбрунн — из этих рядов.

Эльфы живут в современном мире, где лесов-полей, которые не испоганил человек, осталось мало. Поэтому им приходится прописывать себя в произведениях живописи из музеев и там, в пейзажах или натюрмортах, черпать питательные средства.

  • Book: Загадочная экспедиция. Что искали немцы в Антарктиде?
  • Журнальный зал
  • 1. В поисках второй половины

Отношения между эльфами трогательные, нежные, и аура этой нежности, простая позитивность чувств делают скромную вещь Мальчуженко симпатичной. Вышла этакая мечта о гармоническом, в принципе вполне закономерно перерастающая в социальную утопию: В татарском райцентре начали качать воду из недр земли — и оказалось, что в ней есть активные вещества, которые трансформируют человека и делают его каким-то кентавром, ящером с человеческим сознанием.

Идиатуллин умело опрокидывает эту ситуацию в современный политический контекст, связанный с играми в управляемую демократию, с засильем политтехнологий, с общей брутальностью российской власти. Получился наполовину политический памфлет о молодом карьеристе, который неожиданно для себя получает новые возможности карьеры На учениях русский танк заблудился и оказался вдруг почему-то в Польше. А дальше танкисты, бесшабашные и не шибко грамотные ребята, решили ехать в Париж Вокруг их европейского тура тем временем накручиваются всевозможные кривотолки, а в целом история у Грата получилась довольно веселая и мирная.

В начале текста изложено то, что читателю нужно вспомнить: Теперь Мэгги возвращается в свое тело, чтобы дальше играть с судьбой А кончается роман горячей молитвой, обращенной к Промыслителю. К ним рассказчик забредает однажды мальчиком. Таборная живопись, драматические повороты, магия имен. Есть и классический, так сказать, формат: Близок к такому разряду исповедальной словесности Валерий Попов. Там снова довольно много про несчастливую долю современного прозаика, которого не хочет содержать грубое и равнодушное общество.

Но лучшие страницы — это рассказ об отце рассказчика, ученом-аграрии. Отец — большой, трудный, упрямый человек — умирает, цепляется за жизнь, и нам представлена почти что хроника этого умирания с избытком физиологических подробностей, с бессмысленно детальной фиксацией стариковского быта. Это придает повести какой-то экспрессионистический уклон.

Рассказ выглядит как кусок жизни, где концы с концами трудно сходятся. Один план — воспоминания о Карибском кризисе, когда ядерная война с США казалась неизбежной, в городе началась эвакуация и. Другой план — собственно съемки фильма. Почему-то фильм снимают не об известной писательнице и ее родине, как значится в заявке, а о местном мальчике-дурачке, весьма трогательном эта тема — дети не от мира сего — у Василенко лейтмотивная.

Третий план — современный упадок; город больше не нужен, и здешним военным это непонятно, они пребывают в глухой тоске, которую склонна разделить с ними автор, поскольку рецептов помочь людям, дело жизни которых оказалось напрасным, она дать не в состоянии, а судить их тоже не хочет.

Наконец, еще один план. Нежелание судить и вообще слишком трезво и прямо анализировать феномен военного советского города связано у автора и с ностальгической любовью к людям, с которыми прошло детство, и с чувством вины: И автор — тогда девочка — ей не помогла. Она встречает теперь женщину, эту самую блаженненькую девчонку, и между ними происходит трогательная сцена с ливнепадом слез. Потоки сознания, хаос неупорядоченных мыслей в сочетании с эрудицией и словесным щегольством.

Таков довольно распространенный способ написания текстов, печатаемых затем в толстых журналах и кем-то, вероятно, даже прочитываемых. Молодая кировчанка Мария Ботева идет именно этим путем. Непрожеванный, по сути, детский текст умной девочки из культурной семьи. Оч-чень культурно и едва ли перспективно.

Это рассуждения обо всем и ни о чем, произвольное обозрение порядка вещей в голове автора. Некоторые фрагменты свидетельствуют о незаурядном остроумии. Но очень много и довольно серых слов, вял способ выражения Наверное, если такие тексты принимают в печать от звезд так называемой отечественной интеллектуальной прозы, значит, это кому-нибудь.

Текст получился интересный, содержательный, с широким диапазоном смыслов, от комических до драматических. Автор из США рассказывает о себе и о своих питерских-ленинградских родственниках. Судьбы на фоне эпохи; экспрессивное, динамичное письмо с крутыми ассоциативными виражами. Они учились вместе в Литинституте в х. Рубцов у Жукова небезобидно шутит, комплексует из-за низкого роста женщинам не нравитсяну а автор воспоминаний любит его за всё, но помнит не так уж.

Виноваты в развале все, кроме него. Временами автор сбивается на газетную манеру. Зачин у Горюхиной такой: Маршруты хождений прокладывает жизнь. Вот и идешь в Синявку, а там фермерша Марина с козами и петухами. Так появилась Воронежская область.

Дошел слух, что два села Архиповское и Новоалексеевское взбунтовались. Идешь в Краснодарский край и диву даешься, откуда такая охота работать на земле. Плачет дед со старухой: Знаешь, что не можешь пособить горю, но идешь.

Ищешь Плотаву и находишь ее на границе Алтайского края и Казахстана. Сельские школы — это часть моей профессии. Чем глуше деревня, чем дальше от железной дороги, тем роднее.

Масса впечатлений, живые наблюдения и умный, энергичный слог. Астраханью, Краснодаром и Пятигорском. Любовь победила социальные и религиозные условности эпохи. Небольшие фрагменты дневника Льва Тихомирова — гг. Письма монашествующих к Василию Розанову, подготовленные И. Это неопубликованное письмо Лидии Чуковской Давиду Самойлову. Возражая на суждение Самойлова, публично однажды объявившего Солженицына плохим человеком, Чуковская, в доме которой и у отца которой жил Солженицын перед вынужденной эмиграцией, горячо, взволнованно рассказывает о том, какой ХОРОШИЙ человек А.

Текст на самом деле волнующий и трогательный. Он свидетельствует не только о живом Солженицыне дай ему Бог здоровьяно и о чудесной Лидии Корнеевне. Произведение, как водится это у Попова в последние годы, мемуарно-ностальгическое. Герой его — писатель Валерий Георгиевич Попов — уже исследован автором буквально со всех сторон, в ракурсе и реалистическом, и романтическом, и авантюрном, и фантастическом. Нынешний опус освещает детские и юношеские годы автора, а следом за ними — процесс его же вхождения в литературу и знакомства с тогдашними корифеями ленинградской прозы и поэзии.

Из бесчисленной когорты литературных новичков выделяется сам В. Попов, хотя и начинающий, но очень заметный. Сложный человек, этот Валерий Георгиевич, недаром его так пристально изучает писатель В. Главная сложность состоит в том, что этому талантливому — безусловно, талантливому — автору никак не уйти от бурной своей, колоритной, громокипящей молодости; быстротекущие же лета неумолимо к суровой прозе клонят Есть, скорее, извечная русская грусть-тоска.

Яркая, колоритная, страстно-ностальгическая, горячая проза. Скорее всего, от этого он и кончился Заглавного героя автор извлек из голландской истории XVII века. Рюйш — гаагский судебный медик, без которого не обходилось ни одной казни. Но внимание автора он привлек не. Рюйш стал великим анатомом, производившим опыты над телами казненных поскольку преступники не имели права на христианское погребение и собравшим гигантскую коллекцию уродов. Главным образом он ломал голову над поиском эликсира, способного сохранять мертвую плоть от разложения, обеспечивая, так сказать, бессмертие смерти.

Объект писательского внимания любопытен, но, при всей экстравагантности, динамики ему явно недостает. Все ж таки перед нами роман, а не история биохимических исследований, пусть даже и любопытных.

Роман о средневековом ученом якобы пишет сегодняшний писатель средних лет вполне можно подумать, что это сам С. Арнопо ходу дела попадающий в детективную и вместе с тем романтическую историю.

Юная соседка писателя на свою беду пламенно в него влюбляется. Проблема серьезная, что и говорить. Еще одна тема Арно — Петербург, куда к царю Петру перекочевала Рюйшева коллекция уродов.

К тому же именно сюда, оказывается, собирались уроды со всего света. Тут автор подсыпает, наконец, и сатирического перчику: А она, Таня Платонова, такова, что не влюбиться в нее — грех: А главное — она тоже любит своего учителя, в чем горестно ему признается. Она ведь тоже чудесный человек, его жена, когда-то из-за него бросившая столицу и уехавшая за ним в полуголодную Сибирь.

Надо сказать, что Р. Солнцев эту донельзя заезженную коллизию передает с большим тактом, бережно и человечно. Как ни скромно занятое тобой место, если оно хоть сколько-нибудь прилично, будь уверен, что в один прекрасный день кто-нибудь придет и потребует его для себя или, что еще хуже, предложит его разделить.

Тогда ты должен либо драться за место, либо оставить. Вовсе не потому, что не способен драться, а скорее из отвращения к себе: И вовсе не важно, что ты набрел на это место первым. Первым очутиться даже хуже, ибо у тех, кто приходит следом, аппетит больше твоего, отчасти уже удовлетворенного. После я не раз сожалел о своем поступке -- в особенности видя, как успешно продвигаются мои однокашники внутри системы. Однако я знал кое-что такое, чего не знали. В сущности, я тоже продвигался, но в противоположном направлении, и забирался несколько.

Что мне особенно приятно -- я застал "рабочий класс" в его истинно пролетарской фазе, до того, как в конце пятидесятых годов он начал омещаниваться. Там, на заводе, став в пятнадцать лет фрезеровщиком, я столкнулся с настоящим пролетариатом. Маркс опознал бы их немедленно. Они -- а вернее, мы -- жили в коммунальных квартирах -- по четыре-пять человек в комнате, нередко три поколения вместе, спали в очередь, пили по-черному, грызлись друг с другом или с соседями на общей кухне или в утренней очереди к общему сортиру, били своих баб смертным боем, рыдали не таясь, когда загнулся Сталин, или в кино, матерились так густо, что обычное слово вроде "аэроплана" резало слух, как изощренная похабщина,-- и превращались в серый равнодушный океан голов или лес поднятых рук на митингах в защиту какого-нибудь Египта.

Завод был весь кирпичный, огромный -- стопроцентный продукт промышленной революции. Он был построен в конце го века, и питерцы звали его "Арсеналом": Когда я поступил туда, там производили еще компрессоры и сельскохозяйственные машины.

Но за семью покровами секретности, окутывающей в России все, что связано с тяжелой промышленностью, завод значился под кодовым номером "Почтовый ящик ". Думаю, однако, что секретность разводили не столько для того, чтобы сбить с толку иностранную разведку, сколько для поддержания полувоенной дисциплины, единственного, что могло обеспечить какую-то стабильность производства. В обоих отношениях неуспех был очевиден. Оборудование стояло устарелое, на девять десятых вывезенное из Германии после войны по репарациям.

Помню весь этот чугунный зверинец, полный экзотических экземпляров с названиями "Цинциннати", "Карлтон", "Фриц Вернер", "Сименс и Шуккерт". К концу квартала, когда план летел в трубу, администрация бросала клич, мобилизовала всех на одно задание, и план брали штурмом.

Если что-нибудь ломалось, запасных частей не было, и тогда призывали ватагу ремонтников, обычно полупьяных, колдовать над поломкой. Металл поступал весь в раковинах.

В понедельник, не говоря уже об утре после получки, почти все маялись с похмелья. На другой день после проигрыша городской или сборной футбольной команды производительность резко падала. Никто не работал, все обсуждали игроков и эпизоды матча, ибо наряду со всеми комплексами великой державы Россия страдает сильным комплексом неполноценности, свойственным малым странам.

Главной причиной тому -- централизация жизни страны. Отсюда -- позитивная "жизнеутверждающая" ахинея официальных газет и радио даже при рассказе о землетрясении; они никогда не сообщали никаких сведений о жертвах, а только пели о братской помощи других городов и республик, славших в район бедствия палатки и спальные мешки.

А если возникла эпидемия холеры, вы могли случайно узнать про нее, читая сообщение о последних успехах нашей чудесной медицины, выразившихся в изобретении новой сыворотки.

Все это выглядело бы чистым абсурдом, если бы не те ранние утра, когда, запив свой завтрак жидким чаем, я догонял трамвай, чтобы добавить еще одну вишенку к темной людской грозди, свисавшей с подножки, и плыл сквозь акварельный розово-голубой город к конуре-проходной.

Там два вахтера проверяли наши пропуска, а фасад был украшен классическими фанерными пилястрами. Я заметил, что входы в тюрьмы, психиатрические больницы, концентрационные лагеря строятся в одном стиле: В моем цеху под потолком витали разные оттенки серого, а на полу шипели шланги со сжатым воздухом и всеми цветами радуги переливались мазутные лужи. К десяти часам эти железные джунгли полностью пробуждались к жизни, гремели, скрежетали, и стальной ствол будущей зенитки проплывал в воздухе, как отрубленная шея жирафа.

Я всегда завидовал людям девятнадцатого века, которые могли оглянуться назад и разглядеть вехи своей жизни, своего развития. Какое-то событие знаменовало поворотную точку, начало нового этапа. Я говорю о писателях; но занимает меня вообще способность определенного типа людей разумно истолковать свою жизнь, увидеть вещи по отдельности, пусть даже нечетко. Я понимаю, что эта способность не ограничена девятнадцатым веком. Однако в моей жизни она представлена главным образом литературой.

То ли из-за какого-то глубокого умственного изъяна, то ли из-за текучей, аморфной природы самой жизни, я никогда не мог различить никаких вех, не говоря уже о бакенах. Если и существует в ней нечто подобное вехе, я все равно не смогу подтвердить ее достоверность: В некотором смысле такого периода, как детство, вообще не. Эти категории -- детство, взрослость, зрелость -- представляются мне весьма странными, и если я пользуюсь ими иногда в разговоре, то про себя все равно считаю заемными.

Видимо, всегда было какое-то "я" внутри той маленькой, а потом несколько большей раковины, вокруг которой "все" происходило. Внутри этой раковины сущность, называемая "я", никогда не менялась и никогда не переставала наблюдать за тем, что происходит вовне. Я не намекаю, что внутри была жемчужина. Я просто хочу сказать, что ход времени мало затрагивает эту сущность. Получать плохие отметки, работать на фрезерном станке, подвергаться побоям на допросе, читать лекцию о Каллимахе -- по сути, одно и то.

Вот почему испытываешь некоторое изумление, когда вырастешь и оказываешься перед задачами, которые положено решать взрослым. Недовольство ребенка родительской властью и паника взрослого перед ответственностью -- вещи одного порядка. Ты не тождествен ни одному из этих персонажей, ни одной из этих социальных единиц; может быть, ты меньше единицы. Разумеется, отчасти это -- производное твоей профессии.

Если ты банкир или пилот, ты знаешь, что, набравшись опыта, ты можешь более или менее рассчитывать на прибыль или мягкую посадку. В писательском же деле наживаешь не опыт, а неуверенность. Каковая есть лишь другое название для ремесла. В этой области, где навык губит дело, понятия отрочества и зрелости мешаются, и наиболее частое состояние души -- паника.

Так что я лгал бы, если бы придерживался хронологии или еще чего-либо, подразумевающего линейный процесс. Школа есть завод есть стихотворение есть тюрьма есть академия есть скука, с приступами паники. С той только разницей, что завод был рядом с больницей, а больница -- рядом с самой знаменитой в России тюрьмой -- Крестами 1. И в морге этой больницы я стал работать, когда ушел с "Арсенала", ибо задумал стать врачом.

Кресты же открыли мне свои двери вскоре после того, как я передумал и начал писать стихи. Когда я работал на заводе, я видел за оградой больницу. Когда я резал и зашивал трупы в больнице, я видел прогулку заключенных на дворе Крестов; иногда они ухитрялись перебросить через стену письма, я подбирал их и отсылал.

Благодаря столь плотной топографии и благодаря ограждающим свойствам раковины все эти места, должности, заключенные, рабочие, охранники, врачи слились друг с другом, и мне уже не понять, вспоминаю ли я заключенного, расхаживающего по утюгообразному двору Крестов, или это я сам там расхаживаю.

Кроме того, завод и тюрьма были построены примерно в одно время и внешне неразличимы; одно вполне сходило за крыло другого. Посему нет смысла стремиться к соблюдению последовательности в моем рассказе. Жизнь никогда не представлялась мне цепью четко обозначенных переходов; скорее она растет как снежный ком, и чем дальше, тем больше одно место или время походит на другое.

Помню, например, как в году, на какой-то станции под Ленинградом, мы с матерью ждали поезда. Война только что кончилась, двадцать миллионов русских гнили в наспех вырытых могилах, другие, разбросанные войной, возвращались к своим очагам или к тому, что от очага осталось.

Станция являла собой картину первозданного хаоса. Люди осаждали теплушки, как обезумевшие насекомые; они лезли на крыши вагонов, набивались между ними и так далее. Почему-то мое внимание привлек лысый увечный старик на деревянной ноге, который пытался влезть то в один вагон, то в другой, но каждый раз его сталкивали люди, висевшие на подножках.

Поезд тронулся, калека заковылял. Наконец ему удалось схватиться за поручень, и тут я увидел, как женщина, стоявшая в дверях, подняла чайник и стала лить кипяток ему на лысину.

Сцена была жестокая, да, но этот жестокий миг сливается в моем уме с историей, произошедшей двадцатью годами позже, когда изловили группу бывших полицаев. О ней писали в газетах. Там было шестеро или семеро стариков.

Фамилия их главаря была, естественно, Гуревич или Гинзбург: Они получили разные сроки. Еврей, естественно, высшую меру. Рассказывали, что утром, когда его выводили на расстрел, офицер, командовавший охранниками, спросил его: На что офицер ответил: Так вот, для меня эти две истории одинаковы; и даже хуже, если вторая -- чистый фольклор, хотя я в этом сомневаюсь.

Я слышал сотню подобных историй. Может быть, не одну сотню. Тем не менее, они сливаются. Отличие завода от школы состояло не в том, чем я там и там занимался, не в том, о чем я думал в соответствующие периоды, а в их фасадах, в том, что я видел по дороге в цех или на урок.

В конечном счете, наружность -- это все, что. Тот же дурацкий жребий выпал миллионам и миллионам.

Человек, который не знал страха

Существование, и само по себе монотонное, было сведено централизованным государством к единообразной окостенелости. Наблюдать оставалось только лица, погоду, здания; а кроме того язык, которым вокруг пользовались.

У меня был дядя, член партии и, как я теперь понимаю, прекрасный инженер. В войну он строил бомбоубежища для Parteigenossen 2 ; до и после нее строил мосты. И те и другие еще целы. Отец постоянно высмеивал его, когда спорил с матерью из-за денег; мать же ставила своего брата-инженера в пример, как человека основательного и уравновешенного, и я, более или менее автоматически, стал смотреть на него свысока.

Зато у него была замечательная библиотека. Читал он, по-моему, немного; но в советских средних слоях считалось -- и по сей день считается -- признаком хорошего тона подписка на новые издания энциклопедий, классиков и пр. Я завидовал ему безумно. Помню, как однажды, стоя у него за креслом, смотрел ему в затылок и думал, что если убить его, все книги достанутся мне -- он был тогда холост и бездетен. Я таскал книги у него с полок и даже подобрал ключ к высокому шкафу, где стояли за стеклом четыре громадных тома дореволюционного издания "Мужчины и женщины".

Это была богато иллюстрированная энциклопедия, которой я до сих пор обязан начатками знания о том, каков запретный плод на вкус. Если порнография, в общем,-- неодушевленный предмет, вызывающий эрекцию, то стоит заметить, что в пуританской атмосфере сталинской России можно было возбудиться от совершенно невинного соцреалистического полотна под названием "Прием в комсомол", широко репродуцируемого и украшавшего чуть ли не каждую классную комнату.

Среди персонажей на этой картине была молодая блондинка, которая сидела, закинув ногу на ногу так, что заголились пять-шесть сантиметров ляжки. И не столько сама эта ляжка, сколько контраст ее с темно-коричневым платьем сводил меня с ума и преследовал в сновидениях.

Тогда-то я и научился не верить болтовне о подсознательном. По-моему, мне никогда не снились символы -- я видел во сне реальные вещи: Что до последнего, то для нас, мальчишек, оно было исполнено странного значения. Помню, во время урока кто-нибудь проползал под партами через весь класс к столу учительницы с единственной целью -- заглянуть к ней под платье и выяснить, какого сегодня цвета на ней трико.

Бывшее и несбывшееся

По завершении экспедиции он драматическим шепотом возвещал классу: Короче, нас не особенно терзали фантазии: Я уже говорил где-то, что русские -- по крайней мере, моего поколения -- никогда не обращаются к психиатрам. Кроме того, психиатрия -- собственность государства. Человек знает, что иметь историю болезни у психиатра не так уж полезно.

В любой момент она может выйти боком. Во всяком случае, со своими проблемами мы справлялись сами, следя за тем, что творится у нас в мозгах, без посторонней помощи. Определенное преимущество тоталитаризма заключается в том, что он предлагает индивиду некую личную вертикальную иерархию с совестью во главе. Мы надзираем за тем, что происходит у нас внутри; так сказать, доносим нашей совести на наши инстинкты. А затем себя наказываем. Когда мы осознаем, что наказание несоразмерно свинству, обнаруженному в собственной душе, мы прибегаем к алкоголю и топим в нем мозги.

Такая система мне кажется действенной и требует меньше наличных. Я не хочу сказать, что подавление лучше свободы; просто я полагаю, что механизм подавления столь же присущ человеческой психее, сколь и механизм раскрепощения.

Кроме того, скромнее, и вернее в конце концов, сознавать себя скотиной, нежели падшим ангелом. У меня есть все основания так думать, ибо в стране, где я прожил тридцать два года, прелюбодеяние и посещение кинотеатра суть единственные формы частного предпринимательства. При всем том я был полон патриотизма.

Нормального детского патриотизма, с сильным военным душком. Я обожал самолеты и боевые корабли, и верхом красоты казался мне желто-голубой флаг ВВС, напоминавший купол парашюта, с изображением пропеллера в центре. Я был помешан на самолетах и до недавнего времени внимательно следил за новостями в авиации. Бросил только с появлением ракет, и любовь превратилась в ностальгию по винтовым самолетам.

Знаю, что я не один такой: Что касается флота, я был истинным сыном своего отца и в четырнадцать лет подал в подводное училище. Сдал все экзамены, но из-за пятого пункта -- национальности -- не поступил, и моя иррациональная любовь к морским шинелям с двумя рядами золотых пуговиц, напоминающих вереницу фонарей на ночной улице, осталась безответной. Боюсь, что визуальные стороны жизни всегда значили для меня больше, чем ее содержание. Например, я влюбился в фотографию Сэмюэля Беккета задолго до того, как прочел у него первую строчку.

Что до военных, тюрьмы избавили меня от призыва, так что мой роман с мундиром остановился на платонической стадии. На мой взгляд, тюрьма гораздо лучше армии. Во-первых, в тюрьме никто не учит тебя ненавидеть далекого "потенциального" врага. В тюрьме твой враг -- не абстракция; он конкретен и осязаем. Возможно, "враг" -- слишком сильное слово. В тюрьме имеешь дело с крайне одомашненным понятием врага, что делает всю ситуацию приземленной, обыденной.

По существу, мои надзиратели или соседи ничем не отличались от учителей и тех рабочих, которые унижали меня в пору моего заводского ученичества. Иными словами, ненависть моя не была распылена на каких-то неведомых капиталистов; это даже не была ненависть.

Проклятый дар всепонимания, а следовательно всепрощения, проклюнувшийся еще в школе, полностью расцвел в тюрьме. Не думаю даже, что ненавидел моих следователей из КГБ: Кого я не мог простить, это правителей страны -- возможно потому, что никогда ни с одним не соприкасался.

Что до врагов, то у тебя всегда есть один непосредственный: Формула тюрьмы -- недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Вот что тебе действительно досаждает, вот чего ты не можешь одолеть. Тюрьма -- отсутствие альтернатив, и с ума тебя сводит телескопическая предсказуемость будущего. И все равно, это куда лучше смертельной серьезности, с какой армия науськивает тебя на жителей другого полушария или мест поближе.

Служба в советской армии длилась от трех до четырех лет, и я не видел человека, чья психика не была бы изуродована смирительной рубашкой послушания. За исключением разве музыкантов из военных оркестров да двух дальних знакомых, застрелившихся в году в Венгрии -- оба были командирами танков.

Именно армия окончательно делает из тебя гражданина; без нее у тебя еще был бы шанс, пусть ничтожный, остаться человеческим существом. Если мне есть чем гордиться в прошлом, то тем, что я стал заключенным, а не солдатом.

И даже упущенное в солдатском жаргоне -- главное мое огорчение -- было с лихвою возмещено феней. А все-таки корабли и самолеты были прекрасны, и с каждым годом их становилось.

В м на улицах кишели "студебеккеры" и "виллисы" с белыми звездами на дверях и капотах -- американская техника, полученная по ленд-лизу. В м мы уже сами продавали это добро urbi et orbi 3.

Если уровень жизни за это время вырос на процентов, то рост военного производства, наверно, выразится в десятках тысяч процентов. И оно будет расти дальше, ибо это чуть ли не единственная область, где мы на высоте, где есть осязаемые успехи.

А кроме того, потому, что военный шантаж. Гонка вооружений -- не безумие: Всякий, кто стремится к мировому господству, вел бы себя так.

Альтернативы либо безнадежны экономическое соперничестволибо слишком жутки реальное использование оружия. Кроме того, армия есть крестьянская идея порядка. Ничто так не поднимает дух среднего человека, как вид когорт, марширующих перед членами политбюро на мавзолее.

Мне кажется, никому из них никогда не приходило в голову, что в попирании ногами священной гробницы есть элемент кощунства. Видимо, это мыслилось как преемственность, и самое печальное в фигурах на мавзолее то, что они заодно с мумией бросают вызов времени. Их видишь по телевизору или на скверных фотографиях, миллионно размноженных официальными газетами.

Подобно древним римлянам, прокладывавшим главную улицу в своих поселениях с севера на юг, дабы соотнести себя с центром Империи, советский человек по этим картинкам поверяет устойчивость и предсказуемость своей жизни. Когда я работал на заводе, в обеденный перерыв мы выходили на заводской двор; кто садился и разворачивал бутерброды, кто курил, кто играл в волейбол. Там была маленькая клумба, окруженная полуметровым зеленым забором из штакетника.

Забор был покрыт пылью и копотью, так же как сморщенные, вялые цветы на квадратной клумбе. Куда бы ни занесло тебя в нашей империи, ты везде найдешь такой забор. Штакетник обычно -- готовое изделие, но если даже его стругают дома, то все равно выдерживают стандарт. Однажды я поехал в Среднюю Азию, в Самарканд; я сгорал от желания увидеть бирюзовые купола и непостижимые орнаменты разных медресе и минаретов. Они были тут как. А потом я увидел этот забор с его идиотским ритмом, и сердце у меня упало, Восток исчез.

Дробненькая, гребеночная скороговорка забора мгновенно уничтожила все пространство -- а равно и время -- между заводским двором и древним городом Хубилая. Нет ничего более чуждого этим штакетникам, чем природа, чью зелень идиотически пародирует их цвет. Штакетники, правительственный чугун оград, неистребимое хаки военных в каждой толпе пешеходов, на каждой улице, в каждом городе, неотступная фотография домны в каждой утренней газете, неиссякаемый Чайковский по радио -- от всего этого можно сойти с ума, если не умеешь отключаться.

На советском телевидении не было рекламных передач; в паузах показывали портреты Ленина и так называемые фотоэтюды: Плюс "легкая" журчащая музыка, никогда не имевшая автора и творимая самим усилителем. Тогда я еще не знал, что всем этим наградил нас век разума и прогресса, век массового производства; я приписывал это государству и отчасти самой стране, падкой на все, что не требует воображения. И все-таки думаю, что не совсем ошибался. Казалось бы, где, как не в централизованном государстве, легче всего сеять и распространять просвещение?

Правителю, теоретически, доступнее совершенство на каковое он в любом случае претендуетчем представителю. Об этом твердил Руссо. Жаль, что так не случилось с русскими. Страна с изумительно гибким языком, способным передать тончайшие движения человеческой души, с невероятной этической чувствительностью благой результат ее в остальном трагической истории обладала всеми задатками культурного, духовного рая, подлинного сосуда цивилизации.

А стала адом серости с убогой материалистической догмой и жалкими потребительскими поползновениями. Мое поколение сия чаша отчасти миновала. Мы произросли из послевоенного щебня -- государство зализывало собственные раны и не могло как следует за нами проследить. Мы пошли в школу, и, как ни пичкала нас она возвышенным вздором, страдания и нищета были перед глазами повсеместно.

Руину не прикроешь страницей "Правды". Пустые окна пялились на нас, как глазницы черепов, и при всем нашем малолетстве мы ощущали трагедию. Конечно, мы не умели соотнести себя с руинами, но в этом и не было нужды: Потом смех возобновлялся, и вполне бездумный,-- но это было все-таки возобновление. В послевоенные годы мы чуяли в воздухе странную напряженность; что-то нематериальное, почти призрачное. А мы были малы, мы были мальчишки. Скудость окружала нас, но, не ведая лучшего, мы от нее не страдали.

Велосипеды были старые, довоенные, а владелец футбольного мяча почитался буржуем. Наше белье и одежки были скроены матерями из отцовских мундиров и латаных подштанников: Так что вкус к имуществу у нас не развился. То, что доставалось нам потом, было скверно сделано и уродливо на вид. Самим вещам мы предпочитали идеи вещей, хотя, когда мы глядели в зеркало, увиденное там нас не очень радовало.

У нас не было своих комнат, чтобы заманить туда девушку, и у девушек не было комнат. Романы наши были по преимуществу романы пешеходные и романы бесед; если бы с нас брали по одометру, это встало бы в астрономическую сумму.

Старые склады, набережные реки в заводских районах, жесткие скамейки в мокрых скверах и холодные подъезды общественных зданий -- вот привычные декорации наших первых пневматических блаженств.

У нас никогда не было так называемых "материальных стимулов".

💖💖часть 1 Сайты знакомств с иностранцами💖 💖Немецкие сайты💖💖 Мой опыт

А идеологические смешили даже детсадовцев. Если кто-то продавался, то не за добро и не за комфорт: Продавался он по душевной склоннности и знал это. Предложения не было, был чистый спрос. Если мы делали этический выбор, то исходя не столько из окружающей действительности, сколько из моральных критериев, почерпнутых в художественной литературе.

Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанного. Книги, возможно благодаря их свойству формальной завершенности, приобретали над нами абсолютную власть. Диккенс был реальней Сталина и Берии.

Романы больше всего остального влияли на наше поведение и разговоры, а разговоры наши на девять десятых были разговорами о романах. Это превращалось в порочный круг, но мы не стремились из него вырваться. По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории России -- и слава Богу. Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то предпочел Хемингуэя Фолкнеру; для нас Центральным Комитетом была иерархия в литературном пантеоне. Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать.

Книги стали первой и единственной реальностью, сама же реальность представлялась бардаком или абракадаброй. При сравнении с другими, мы явно вели вымышленную или выморочную жизнь. Но если подумать, существование, игнорирующее нормы, провозглашенные в литературе, второсортно и не стоит трудов. Так мы думали, и я думаю, мы были правы. Инстинкты склоняли нас к чтению, а не к действию.

Неудивительно, что реальная наша жизнь шла через пень-колоду. Будучи человеком наблюдательным, он усваивал манеру немцев одеваться, вести себя в обществе, запоминал их привычки и вкусы.

Николай Кузнецов не ограничился изучением немецкого языка. Он также знал английский, польский, украинский языки и язык народа коми. Он читал в оригинале произведения Гете, Гейне, Шиллера и других немецких классиков.

Интересно, что и диплом инженера в году Кузнецов защищал на немецком языке. Кузнецов сознательно и целенаправленно готовил себя к участию в борьбе с фашизмом.

В мире было неспокойно, приближалась вторая мировая война, и Николай считал, что его знание немецкого языка, немецкой культуры могут пригодиться. И он не ошибся в своих планах. Его способности, эрудиция, волевые качества, преданность социалистической Родине и идеям пролетарского интернационализма были оценены должным образом — перед Кузнецовым открылось новое поприще, где он смог проявить все свои лучшие качества.

Новые обязанности, возложенные на Кузнецова, потребовали от него прежде всего расширения и углубления знаний и навыков. Работал он много — до восемнадцати часов в сутки.

Регулярно читал произведения художественной, исторической и военной литературы, окончил школу парашютистов, занимался стрелковым спортом, лыжами, боксом, гимнастикой, в совершенстве овладел фотоделом, вождением автомобиля и мотоцикла, научился даже танцевать не хуже самого рафинированного аристократа.

Своим девизом Кузнецов избрал слова Феликса Дзержинского: Он понимал, что война неизбежна. Такой войны еще не было в истории. Сестре Лидии и брату Виктору Кузнецов сказал: Возможно, придется воевать с фашистами. Знание немецкого языка мне может очень пригодиться.

Метрополия тайной войны Июнь года. Вероломное нападение и быстрое продвижение немецко-фашистских войск вызвали тревогу и напряженность в Москве. На военных предприятиях непрерывно ковалось оружие. Вся столица была взбудоражена, словно охваченная сильным землетрясением. Все пришло в движение, будто пробудился гигантский джин, от Карпат до Тихого океана.

И хотя фронт еще далеко, повсюду приступили к рытью окопов и рвов. Женщины, старики, дети вооружились кирками и лопатами. С периферийных улиц снимают асфальт, булыжник, брусчатку. Безоблачное жаркое небо заполнили аэростаты воздушного заграждения. Над городом постоянно патрулируют эскадрильи истребителей с пятиконечными звездами на крыльях.

На площадях и улицах, у зданий важных государственных учреждений установлены зенитные орудия и пулеметы. Общая мобилизация осуществляется молниеносными темпами. Улицы запружены народом, войсками, машинами. Время от времени военные песни и марши прерываются краткими сообщениями Ставки, Государственного Комитета Обороны, вестями с фронта. На другой день композитор Александр Александров написал к нему музыку, а утром следующего дня хор ансамбля Красной Армии под его руководством впервые исполнил новую песню.

Сейчас этот ансамбль носит имя Александра Александрова. Песня была записана на пластинку и в течение каких-то часов стала своеобразным гимном Великой Отечественной войны. В те трудные дни, свидетельствуют историки, вся Москва пела: Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой темною, С проклятою ордой! Кузнецов остановился на одном из перекрестков Арбата.

Он взглянул на часы. Стрелки показывали десять минут второго, а ему надо было быть еще в час дня в paйвоенкомате. Пусть ярость благородная Вскипает, как волна, Идет война народная, Священная война! Кузнецов едва не попал на фронт в первые же дни войны, о чем страстно мечтал. Хотя он никогда не служил в армии, но подготовлен к военной службе был довольно основательно. Кузнецова зачислили в воздушно-десантную часть. Правда, ее еще надо было сформировать. Эта задержка имела далеко идущие последствия для Кузнецова.

Решение райвоенкомата было отменено другим более высоким учреждением. Фамилию Кузнецова перенесли из одного списка в. Тех, кто попал в этот список, на фронт не отправляли. Их забрасывали за линию фронта, где они выполняли исключительно важные задания, действуя обычно в одиночку или в составе мелких групп. Помню, он вошел в номер и начал прямо с того, что заявил о желании лететь в тыл врага. Вопрос был не праздный. Мне приходилось встречать немало людей, владевших иностранными языками.

Это было книжное знание, достаточное для научной работы, но едва ли могущее служить оружием, выражаясь словами моего собеседника. Кузнецов, очевидно поняв мои сомнения, объяснил: Я хорошо знаю немецкий разговорный язык. Вообще же по профессии я инженер.

Когда работал на Уралмаше, немецкие специалисты не хотели верить, что я русский. Они считали меня немцем, даже спрашивали, почему я скрываю свою национальность… Глядя на него, я подумал, что он действительно похож на немца: По-вашему, все они должны лететь за линию фронта? Руководство органами советской разведки долго размышляло над тем, каким образом следовало использовать такого компетентного и эрудированного человека, как Кузнецов. В принципе было решено попытаться заслать его под видом офицера в какое-либо важное формирование немецко-фашистских войск, откуда он мог бы передавать ценную информацию.

Немецкие авторы утверждают, например, что первоначально планировалось внедрить Кузнецова в верховное командование вермахта, но затем от этого намерения Москва отказалась. В силу сложившихся обстоятельств приобрел исключительно важное значение и привлек к себе внимание небольшой город Ровно. Город Ровно расположен в Западной Украине на реке Устье. Город окружен густыми лесами и имеет живописные окрестности. В кем проживали в то время в основном украинцы и поляки, но было и некоторое число русских и евреев.

Это древний город, известный с года, из-за которого на протяжении веков спорили многие народы. С года этот город является одним из областных центров СССР. Здесь в году погиб смертью храбрых один из прославленных героев гражданской войны и Октябрьской революции Олеко Дундич, хорват по происхождению.

Необычная судьба выпала на долю Ровно в годы второй мировой войны. В Ровно была размещена резиденция наместника Гитлера, его заместителя по делам оккупированных восточных территорий, рейхскомиссара Украины гауляйтера Восточной Пруссии Зриха Коха, принадлежавшего к верхушке руководства фашистской партии.

Не так далеко от Ровно долгое время находилась полевая ставка Гитлера, но об этом еще предстояло узнать. Гитлеровская разведка разрабатывала в Ровно многие операции тайной войны на востоке, сюда стекались донесения и сведения об антигитлеровской коалиции, здесь расшифровывались тайные радиодонесения, составлялись заговоры и варианты покушений на глав правительств, министров, генералов.

Немецкие историки утверждают, что, по их мнению, Ровно был избран руководством советской разведслужбы местом деятельности инженера Николая Кузнецова. Однажды Кузнецов был вызван к одному из руководящих работников Центра.

Но вполне понятно, что вы не знаете германскую армию так, как должен знать немецкий офицер. В вашем распоряжении имеется некоторое время. Кстати, я уже обратил внимание, что вы держитесь превосходно. На разведбазе Кузнецов получил имя Николай Васильевич Грачев, а его подлинная фамилия была засекречена на все время войны.

Недели, проведенные в центре подготовки, были заполнены напряженной работой. Учеба и тренировки длились едва ли не круглые сутки.

География и пространство русской литературы XIX века

Кузнецов был единственным из крупных разведчиков периода второй мировой войны, который, действуя в тылу противника, на оккупированной врагом территории, по мере надобности возвращался к. В Ровно на него возлагалось решение самых важных разведывательных задач. Центр специально требовал от Кузнецова не отвлекаться на второстепенные вопросы, избегать риска, если это не сулило крупного результата.

Было признано целесообразным не пытаться внедрить его в какую-либо немецкую воинскую часть или в учреждение в Ровно на что, кстати, не было и времениа сделать так, чтобы Кузнецов мог время от времени появляться в Ровно, не вызывая подозрений.

Кузнецов внимательно изучал, пишет А. Лукин, различные трофейные документы: Два раза в неделю Кузнецов совершал прыжки с парашютом. Он тренировался в ориентировании на незнакомой местности, в стрельбе из всех видов советского и немецкого личного оружия, обучался способам шифровки и дешифровки, различным методам диверсионных операций, овладевал приемами владения холодным оружием и самбо.

Доведись ему участвовать в соревнованиях по стрельбе, он мог бы стать чемпионом, ибо отличался редким хладнокровием и умением сосредоточиться в нужный момент. Он всегда находился в хорошей спортивной форме. И лыжами он владел как профессионал: Географические и топографические карты читал как специалист в этой области.

Он был необычайно одаренным человеком. Он должен был запомнить, осмыслить и увязать друг с другом множество деталей, фактов, историй. Адреса магазинов, названия ресторанов, кинотеатров, кафе, концертных залов.

Результаты матчей по футболу и по боксу, на которых он мог присутствовать. Мелодии популярных песен, которые он мог слышать. Вполне естественно было ожидать от лейтенанта Зиберта, что, оказавшись в дружеской компании в каком-либо кафе, он вместе со всеми подхватывает слова популярной песни, рассказывает пикантные анекдоты, умело ухаживает за девушками, демонстрирует завидное мастерство в игре в карты. Инструктор особенно старался, чтобы инженер с Урала приобрел необходимые знания по истории вермахта и фашистской партии.